Четвертый Украинский 1 страница

Машина подвезла меня прямо к управлению кадров фронта. Начальник управления полковник Карпето сразу отправил меня в общежитие резерва начсостава фронта. Уже изрядно погуляв, встретил посыльного Управления Кадров. Принес записку Карпето: «Немедленно к командующему».

В приемной у командующего Карпето, встретил меня словами: «Только из-за тебя и задерживаемся. Уже несколько раз спрашивал».

– А в чем дело? Почему именно меня?

– Ничего не знаю. Сегодня доложил Ваше личное дело, а он «Давай сюда его».

Через некоторое время к командующему вызвали Карпето. Вскоре он высунул голову в дверь: «Заходи». Я зашел, представился. Командующий – Генерал Армии Петров, Иван Ефимович, несмотря даже на его постоянное подергивание головы, произвел очень приятное впечатление. Может быть сыграла тут роль и та слава, которая шла за ним как за организатором обороны Одессы, а затем Севастополя.

Иван Ефимович один из наиболее талантливых военных деятелей имел самое большое количество неудач, в смысле должностном. Сталин его не долюбливал. Его неоднократно понижали в должности. Был отстранен от должности командующего 4-м Украинским фронтом перед самым концом войны. «Героем Карпат» на параде Победы выступил Еременко, прокомандовавший фронтом всего 18 дней, а Петрова, в труднейших условиях проведшего свои войска через Карпаты, даже не вспомнили.

Сейчас я стоял перед этим «талантливым неудачником» и с уважением смотрел на него. Все мне в нем импонировало. И плотная коренастая фигура и простое крестьянское лицо со щетиной коротко постриженных рыжеватых усов, и голос глуховатый и твердый, и, как я уже сказал, даже подергивание головы. Он сказал:

– Вот тут Иосиф Родионович (Опанасенко. П.Г.) пишет в личной характеристике, что Вы со своей бригадой очень успешно действовали в Хехцире. А я Хехцир знаю. Это похлеще Карпат. Так вот я хочу вас спросить, что Вы считаете главным, чтобы войска успешно действовали в горах?

– Подвижность и выносливость – горная закалка. Все оружие и боеприпасы всегда с собой. Действовать с предельным напряжением сил. Солдат должен быть нагружен как мул, вынослив как ишак, подвижен как горный козел, сообразителен и храбр как барс. Когда нужно – горный стрелок действует без сна непрерывно – и двое, и трое, и более суток. Упущенное время потом ничем не наверстаешь.

– Правильно! – воскликнул Иван Ефимович. Так вот это и втолкуй в 27 гв. стрелковом корпусе и в 18 армии. Придется тебе там поездить по частям.

Потом глядя на меня исподлобья, спросил:

– Начальником штаба дивизии пойдете?

– Разумеется, ответил я. Он поднял голову и, посмотрев открытым прямым взглядом произнес:



– Вот это правильно. По Вашему прохождению службы Вы заслуживаете большего. А проявиться как работнику можно на любой должности. Я за людьми слежу и при первой возможности дам должность, какой Вы достойны. А сейчас начальником Штаба 8-й стрелковой дивизии. Вместо генерал-майора Подушкина. Вы его знаете?

– Если это тот, с которым я учился в академии Генерального Штаба, то знаю.

– Да, верно, тот. Он Генштабист. Был начальником Штаба Корпуса. Ну, провалились с наступлением.

– Кто из нас не проваливался – вот и наказали с понижением в должности. Но до каких же пор наказывать. Человек дельный. Пусть поработает в штабе фронта. Но вы об этом ему ничего не говорите. Ну, поезжайте. Смело беритесь за дело. До вступления в должность немного поработайте на общество. Я позвоню Журавлеву (командующий войсками 18 армии. П.Г.), пусть использует вас, до вступления в должность, для разъяснительной работы в войсках по вопросам боевых действий в горах.

Но Журавлев меня почти не использовал. Я выступил на двух армейских совещаниях, посвященных подготовке войск к боевым действиям в горах и уехал к месту назначения. И все же я пробыл там достаточно, чтоб «оставить след в истории». Я участвовал в совещании, на котором выступали начальник политотдела 18-ой армии полковник Брежнев Леонид Ильич и я. На снимке опубликованном в «Правде» политотдельский фотограф запечатлел свое начальство во время выступления, во весь его могучий рост. Я в это время скромно примостившись на корточках, делал записи для своего предстоящего выступления, и каким-то образом попал в кадр. Фотография в «Правде» – это явный недосмотр. Но откуда нынешним редакторам знать в лицо какого-то диссидента, да еще в том виде, как он выглядел более тридцати лет назад.

Отправился я из армии на попутных машинах. Решил ехать (из района Станислава) в Делятин, где дислоцировался штаб дивизии, через Коломыю – место дислокации штаба корпуса. Начальнику штаба, поскольку он не первое лицо в дивизии, не обязательно представляться командиру корпуса. Но я рассудил – кашу маслом не испортишь. Тем более, что с комкором Гастиловичем бывшим во время моей учебы слушателем старшего курса Академии Генерального Штаба, а затем преподавателем, отношения в Академии были, если и не дружеские, то уважительные и доброжелательные.



Встреча была теплой. Долго говорили о делах. Обстановка беседы – преподавателя со слушателем. Я был доволен, что заехал. Потом был заказан обед. Поели, выпили. Разговор продолжался в прежнем дружелюбном тоне, но появились новые мотивы. Я начинал понимать, что отношения у Гастиловича с моим командиром дивизии, мягко скажем, натянутые. Он несколько раз намекнул, что ему приятней было бы видеть меня на этом посту. О командире дивизии говорил неуважительно, явно настраивая меня против него. Мне это было неприятно и я долго обдумывал как бы сбить его с этой темы и не настроить против себя, не превратить в своего врага.

– Товарищ генерал-лейтенант! – заговорил я наконец. – Вы знаете мое отношение к Вам. Еще в Академии я привык относиться с уважением и доверием к каждому Вашему слову. И сейчас верю, что Вы говорите о моем комдиве одну только правду. Но поймите мое положение: я начальник штаба, т.е. не только руководитель управляющего дивизией органа, но и отражение комдива. Я либо действую как и командир, либо обязан оставить должность. Поэтому позвольте мне забыть все, что я слышал о своем командире и сохранить нейтралитет. Это не значит, конечно, что я поддержу комдива, если он захочет уклониться от выполнения Вашего приказа или будет действовать вопреки Вашим указаниям. В таких случаях, я могу Вас уверить, что свой долг выполню и донесу Вам.

Он согласился со мной. И мы расстались по дружески. Но от стычки с ним меня это не уберегло. Однако не будем забегать вперед.

В роли своего предшественника в дивизии я действительно встретил однокурсника по Академии Генерального Штаба генерал-майора Подушкина. Он обрадовался моему приезду. С этим событием кончался его штрафной срок. Мы поговорили, вспомнив однокурсников, чья судьба была известна ему или мне. От него первого я услышал: «Нерянин пошел в услужение к немцам». Мне не верилось, но он убежденно настаивал на том, что его сообщения верны. Утром он уехал. Я пошел познакомиться с офицерами штаба, побывал в частях, познакомился с командирами и штабами. Дивизия находилась в обороне. Противник – венгры – тоже не имел ни сил, ни желания наступать. Вечером зашел к командиру дивизии, доложил о проделанном и заключил: «считаю, что с сего часа в должность вступил. Так что прошу спрашивать по полной ответственности».

– Спасибо! – с теплом в голосе сказал он – идите отдыхать.

Проснувшись следующим утром, заказал завтрак и позвонил в опер. отделение.

– Завальнюка! (нач. опер. отделения П. Г.)

– А его нет.

– А где же он?

– А они с командиром куда-то уехали.

– Доложите когда возвратится.

Через несколько часов заходит сам Завальнюк: «Вы вызывали?».

– Да вызывал. Утром Вы без моего ведома куда-то уехали. Я надеюсь, что это было в первый и последний раз.

– Это ком…

– Мне не надо никаких объяснений. Свое требование я изложил. Если подобное повторится, как это ни жаль, нам вместе не работать. Идите! – Завальнюк ушел, а я тут же направился к комдиву.

– Входите, входите – приветливо и весело встретил он меня. Но я был строго официален: «Товарищ генерал-майор, сегодня утром Вы взяли с собой куда-то – верю по важному делу – моего заместителя. Я прошу Вас, если Вы и дальше собираетесь командовать моими подчиненными через мою голову, откомандировать меня в корпус. Я не буду начальником штаба в дивизии, где меня не уважает сам комдив.

– Простите, Петр Григорьевич… да Вы садитесь. Тут получилось все совершенно непроизвольно. Я поступил, как делал при Подушкине. Он не был заинтересован в этой работе и ничего не хотел делать. Я привык работать с Завальнюком. И сегодня поступил так же, больше этого не будет.

И действительно больше не было. Но если бы я знал какое это впечатление произведет на Завальнюка, то ни за что не говорил бы с ним так, как говорил. Я взял и с ним, и с комдивом тон, которым хотел обрезать злостные поползновения на мои прерогативы. А таких поползновений не было. Комдив это сумел мне объяснить и с ним мы открыто и честно подружились. В частности он сделал для нас двоих общий стол и три раза в день мы встречались обязательно. До этого комдив питался в одиночку.

Иное дело с Завальнюком. Я его, как подчиненного, заставил замолчать и он ушел в убеждении, что я его подозреваю в желании «подсидеть меня» и захватить мою должность. Володю я потом полюбил как сына, как любимого ученика, а у него в душе, как оказалось, осталось убеждение, что я подозреваю его во враждебности ко мне.

Забегая несколько вперед расскажу как мне стало известно об этом.

Вечером 18-го апреля 1945 года, т. е. спустя 7 месяцев после моего прибытия в дивизию я был в 151-ом полку, которым в то время командовал Завальнюк. С удовольствием принял приглашение к ужину. Он жил с девушкой, очень скромной. Мне было просто приятно быть у них и я остался. Володя необычно много пил в этот вечер. Говорил, что на душе у него тоска, как бы предчувствие несчастья. И в этот же вечер, он вдруг решил выговориться передо мною.

– Сегодня я Вам выскажу все. Давно собирался. Да как-то не получалось. А сегодня уже откладывать некуда. Может и вместе мы сидим последний раз. Ну, так вот, я Вам как на прощание скажу: Вы были для меня действительно учителем. Я не скажу, что до Вас я ничему не учился, нет, я учился всегда. Но учитель в военном деле для меня Вы первый. Я даже жесты, интонации Вашего голоса старался перенимать, не говоря о действиях, поступках, объяснениях. Я Вас просто любил. Но меня всегда удерживала Ваша неприязнь ко мне. Ну за что вы меня ненавидели? Вы решили, что я на Вашу должность целюсь? Какой я Вам конкурент! Мне все время хотелось Вашего доброго слова, а Вы всегда с подозрением.

И сколько я его не убеждал, переубедить так и не смог. На прощание я сказал: «Присмотрись, Володя, к фактам, а не к сложившимся взглядам, и ты поймешь, что тот случай мною был забыт в тот же день, а потом я тебя полюбил как сына». Боюсь, что задуматься об этом он не успел.

19– го апреля с утра полк начал готовить частную операцию по захвату высоты. Орудия прямой наводки полка были выдвинуты на скат, обращенный к намечаемой для атаки высоте. Методическим огнем они начали подавлять огневые точки. Завальнюк организовал свой наблюдательный пункт (Н.П.) в районе расположения орудий прямой наводки. Противник огнем с дальней дистанции начал обстрел этого района. Снаряды стали рваться и в районе Н.П. Завальнюка. И Завальнюк, умница Завальнюк, додумывается до того, до чего вряд ли бы додумались многие. Его предложение -самой маленькой группой – он, командир орудий прямой наводки, и командир поддерживающего дивизиона – три человека – выходят на стопятьдесят, двести метров вперед орудий прямой наводки и ведут неблюдение; для связи телефонист с аппаратом располагается за этой офицерской группой в 50-ти метрах. Расчет – по трем свободно лежащим людям артиллерия вести огня не будет. И не вела. В районе орудий прямой наводки все время рвутся снаряды, а трое наблюдателей (головы вместе ноги врозь) полукругом. Лежат спокойно. Ни один снаряд не летит к ним. И вдруг – недоносок (снаряд летящий не туда куда нацелен, а ближе) – недонос бывает из-за того, что дополнительный пороховой заряд почему-то утратил часть своей несущей силы: отсырел, подмок… И этот недоносок падает в центре полукруга наблюдателей. Все убиты. Завальнюку оторвало голову. Остаток обиды на меня он так и унес с собой. Похоронили всех троих в братской могиле в тот же день. Я не в силах вспомнить всех погибших.

«Как много их, друзей хороших

Лежать осталось в темноте

У незнакомого поселка

На безымянной высоте»

Вот и не верь предчувствиям. Завальнюк верил. Потому и ушел из под обстрела. Но его снаряд пришел к нему.

Но я забежал вперед – в раннюю весну 1945 года. А пока только вторая половина августа 1944 года и я вхожу в курс дел. Неожиданно встретил знакомого. В Кисловодском санатории, занимал комнату рядом с нами, – подполковник, Герой Советского Союза Леусенко Иван Михайлович, с женой Верой. Мы познакомились в первый же день. Потом подружились и проводили время вместе. И вот я встречаю их здесь. Оказывается Иван Михайлович командовал полком в этой дивизии; в Кисловодск ездил в отпуск. Обрадовался им как родным и как-то вся дивизия от их присутствия стала мне и роднее и ближе. Дел у меня было невпроворот. Перво-наперво надо было проверить расположение войск в обороне, организовать ввод в строй прибывающего пополнения. Дивизия в предыдущих боях была основательно обескровлена; понемногу пополнялась. При мне уже дважды раздавали пополнение полкам. Просматривал проект второй ведомости распределения пополнения, я обращаю внимание, что 129-му полку, как и в первый раз дается самое большое, по численности, пополнение, 151-му полку поменьше, а 310-му (Леусенко) вообще ничего.

– Почему так распределяете? – спрашиваю нач. отделения укомплектования майора Беленкова.

– Приказ комдива.

Пошел к Смирнову. Обратил его внимание на эту ненормальность.

– Да! – говорит он. Это действительно мои указания. У Александрова в полку (129) почти никого в ротах, а у Леусенко средне укомплектованный полк.

– А что эти полки разные задачи выполняли, или может 129-й не получал пополнения ранее?

– Да нет, Александрову и раньше больше давали пополнения, чем Леусенко, люди у него просто горят. Не успеет пополнение прибыть как его уже и нет.

– Так может он просто людей беречь не умеет?

– Это возможно, но зато он задачи выполняет.

– Смотря как выполняет. Я считаю, что правильный принцип распределения пополнения уравнительный. Задачи надо выполнять теми силами и средствами, которые тебе даны. Тому кто гробит людей без толку надо даже меньше давать. Пусть учится беречь людей.

– Ну хорошо. Мы над этим подумаем с вами вместе. А сейчас я прошу оставить так. Я уже сказал командирам полков – кто сколько получит. Леусенко недоволен – высказал то же, что и ты говоришь.

– Что ж, Леусенко умный командир полка.

– Да действительно. Если бы все были такие.

Я проникался все большим уважением к этому ком. полка. Любил бывать у него и у Веры не только потому, что тянулась старая дружба, но и была необходимость посоветоваться по практическим вопросам. Одним из этих вопросов был вопрос о касках.

К каскам во всей Советской Армии отношение было пренебрежительное. И восьмая наша дивизия не составляла исключения. Объезжая и обходя части, в том числе на переднем крае, я не встречал ни одного человека, кто носил бы каску. А я помнил разговор с киевским хирургом – профессором Костенко. Обрабатывая мою кость, он бил молотком по зубилу, как в свое время делал и я сам, снимая заусеницы с шейки паровозного ската. При этом он все время говорил, как будто я здесь присутствовал лишь в качестве его собеседника. И особенно его волновала каска. «Почти 80 процентов – говорил он – убитых и умерших от ран имеют поражения в голову. И все это люди не имевшие каски. Те, кто поражался в голову через каску, отделывались царапинами и контузиями, иногда тяжелыми. Но смерть при поражении головы через каску, исключение. Очень, очень редкое исключение. Выходит мы гибнем из-за отсутствия дисциплины. По сути мы самоубийцы, самоубийцы по расхлябанности».

И я решил тогда еще, как только попаду на фронт, в подчиненных мне войсках наведу порядок в отношении касок. Вот об этом я и заговорил с Леусенко. Рассказал все, что узнал от Костенко и добавил: «Да и на немцев посмотри. Ты видел, на передовой хоть одну немецкую голову без каски. Я обползал весь передний край – не видел ни одной».

– Ну, у немцев дисциплина. А у нас даже бравируют открытой головой. Вот я с вами говорю и поддерживаю идею, но по своей инициативе в полку каски не введу. Сразу же на всю армию прославлюсь как трус. А будет приказ, сумею заставить носить.

– А каски есть?

– Да, безусловно. Хозяйственники, что из брошенного собрали, а, что получили на пополнение утрат, и теперь берегут. Для них же это имущество.

– А нам надо, чтобы это не было имущество, а стало боевым обеспечивающим жизнь солдата средством.

– Эта теория, а я буду спрашивать как за имущество, боевое имущество, ибо иначе каски снова побросают.

Мы тогда оба не знали, что у немцев спрос за каски был более строгий. Там, за появление на передовой без каски на голове, судили как за членовредительство. Если б я знал это, то действовал бы более уверенно. Но узнал я сие только после войны. Тогда же, после разговора с Леусенко, я подготовил приказ, по которому весь рядовой состав и офицеры дивизии кроме штаба и тыла обязаны постоянно носить каски и положенное оружие. Офицеры кроме личного оружия должны иметь автоматы. Личный состав штаба и тыла дивизии при выезде в части и по тревоге одевают каски; офицеры, кроме личного оружия, берут автомат. Но легко было отдать приказ. Смирнов не спорил и сразу подписал. Но насколько же тяжелее было внедрить все это. Я ежедневно по нескольку часов проводил на передовой в каске и с автоматом на груди. Беседовал с солдатами и офицерами о значении касок. Приводил известные мне примеры. Строго взыскивал за нарушения. И Леусенко оказался прав. В тылах заговорили о начальнике штаба 3-й дивизии, как о человеке необстрелянном, трусоватом, как о чудаке, который, натягивая каску и навешивая на себя автомат хочет выглядеть старым закаленным воякой. Вскоре я узнал откуда и ветер этот дует.

Зам. по политической части командира дивизии был полковник Паршин. Есть такие люди – надменные по природе. Таким и был Паршин. Он и «носил» себя, как нечто высоко ценное. Но кроме этих природных качеств были и благоприобретенные. Он старый политработник, а эта порода в массе считает, что они самый важный элемент армии. Так нас и учили всех. «Политсостав скрепляет, цементирует ряды армии». Старые политработники верили в это, требовали повиновения от всех, подчинения – не по существу, т.к. по делу они ничего не могли приказать умного. Все организовывалось вокруг решения командира. Но им сущность и не важна была. Они добивались, чтоб внешне по форме им подчинялись и выказывали почет.

Когда я прибыл в дивизию, то на правах вновь прибывшего обходил всех. Зашел и к Паршину. Он, не зная, что я совершаю общий обход, был очень доволен моим появлением и «в поощрение» даже «ознакомил» меня с «Морально-политическим состоянием дивизии». Но после этого началась обычная работа. Двумя-тремя днями позже я позвонил ему: «Ты не хочешь ознакомиться с общей оперативной обстановкой? Я как раз разобрался со всеми сводками».

– Да, конечно, с удовольствием послушаю.

– Ну так заходи!

– Я думаю, что к начальнику политотдела ты и сам мог бы зайти.

– Обязательно зайду, когда у меня будут дела к политотделу. А сейчас политотделу нужно получить информацию. И я собираюсь дать ее тебе, из уважения лично, хотя, по закону, такую информацию все получают в оперативном отделении штаба.

– Такого порядка у нас не было. Все, что положено докладывать командиру, докладывалось и мне.

– Если так было, то больше не будет. Я намерен строго придерживаться положений штабной службы. Не доволен, обращайся к командиру.

В общем за информацией ему пришлось ходить, но по «совместительству» начал распространять всяческие сплетни обо мне. Между тем продолжали все ухудшаться отношения Смирнова с Гастиловичем, что создавало в дивизии обстановку нервоза. Гастилович придирался ко всему, везде где возможно. Вмешивался в дела, в которые командиру корпуса вмешиваться не следовало. Так, вскоре после того, как я достаточно ознакомился с делами в дивизии, мы со Смирновым подготовили указание подчиненным войскам. Там в основном говорилось об общеизвестном. Их смысл был не в том, чтобы указать, что-то до этого неизвестное, а чтобы подхлестнуть длительно обороняющиеся части, – мобилизовывать их бдительность и боеготовность. Таких указаний можно дать больше или меньше – это совершенно не существенно. И критиковать такие указания корпусу просто не к лицу. Корпус может дать свои аналогичные указания и дивизия должна будет их принять. А доказывать, что одно указание глупо, а другое важное пропущено – это значит придираться, создавать конфликтную ситуацию. Гастилович поступил именно так. Он высмеял наши указания и прислал это нам, а копию послал Петрову. С другой стороны, подчиненному тоже вряд ли целесообразно вступать в

спор по такому делу. Но Смирнов еще более едко высмеял замечания Гастиловича и послал это ему, а копию также Петрову. К этой телеграмме и я руку приложил. В конце телеграммы предложил приписать: «Вся эта полемика по сути бессмыслена. Если у командира корпуса есть какие либо более разумные указания, он обязан их дать, а не заниматься бесполезной критикой». Знал бы Гастилович кому принадлежит эта приписка, мои взаимоотношения с ним сложились бы по иному. Но не помогла и эта приписка. Склока разрасталась. Вскоре Смирнов и Гастилович перестали говорить между собой по телефону. Гастилович, если ему надо было, звонил мне. Смирнов – начальнику штаба корпуса полковнику Шуба.

Тем временем Наши указания начали действовать. Противник, особенно ночами, стал нервничать. Взлетали ракеты, летели трассирующие пули. Почти каждую ночь наши войска доставляли противнику неприятности – брали пленных, захватывали участки траншей, отдельные опорные пункты. Противник расценил это как подготовку к наступлению. Дивизия занимала оборону на фронте свыше тридцати километров, имея открытый правый фланг. На этом фланге оборонялся полк Леусенко (310-й), который проявлял наиболее высокую активность. И противник именно сюда приковал главное свое внимание. Но меня интересовала больше всего расположенная на левом фланге господствующая гора «Маковица», которая входила в участок 129 полка. Она была действительно макушкой. Небольшая по размерам площадка на самом верху горы могла вместить только одну из сторон да и то очень в небольшом количестве, пару отделений не больше. Эта площадка многократно переходила из рук в руки. Когда я приехал, она была в руках противника. Положение нашего взвода было катастрофическим. Скат горы с нашей стороны был очень крутой, частично даже осыпной. Поэтому отдав вершину надо было катиться вниз к подножию.

И взвод 129-го полка, когда его в очередной раз выбили из траншейки прорытой по обращенному к противнику краю площадки, скатился не только с этой площадки, но и с горы. Командир полка, высокий, стройный, 28-ми летний красавец майор, носивший фуражку, а зимой кубанку, ухарски сдвинутой на затылок, выпустив свой роскошный чуб на левый висок. Авторитет его в полку был непререкаем. Любило его и начальство. Этой любовью он очень дорожил и делал все, чтобы постоянно ее крепить. Такого конфуза как оставление Маковицы он допустить не мог. Вызвав старшего сержанта, который командовал взводом, оборонявшим высоту, он приказал: «Верни Маковицу». И тот, собрав своих полтора десятка человек пополз обратно на высоту. А там за это время произошло совсем неожиданное.

Противник, заняв траншейку взвода, дальше не пошел, и вся площадка шириной около 30-ти метров осталась «ничейной». Произошло это очевидно потому, что на восточном краю площадки тоже была вырыта совсем короткая траншея. Когда взвод был выбит из основной своей траншеи и бежал, находившиеся в восточной (тыловой) траншейке трое бойцов, составлявших резерв взвода, открыли огонь по противнику и принудили его залечь в захваченной им траншее. Командир взвода забывший при поспешном бегстве о своем резерве, теперь нашел его на месте и очень этому обрадовался. Решение, как бывает в таких случаях, пришло само собой: укрепиться всем взводом там, где был резерв. И взвод начал энергично окапываться. Командиру полка донесли, что вышли на высоту и закрепляются. Командир полка донес в дивизию, что противник ночной атакой занял вершину «Маковицу», но той же ночью положение восстановлено.

Изучение переднего края, при вступлении в должность, я решил начать с «Маковицы». Александров меня горячо отговаривал. Сначала по телефону, затем приехав в штаб дивизии. Говорил со мной, доказывал Смирнову, что это очень опаcно и может привлечь особое внимание противника к этой горе. Я остался при своем мнении, хотя и согласился, что некоторая опасность имеется, т.к. при восхождении на гору дважды приходится пересекать простреливаемые пространства. Пойдем вечером, когда стемнеет или под утро, сказал я. Чтобы не привлекать внимание, я возьму с собой только сопровождающего солдата и сам буду одет по солдатски. Но Александров от меня не отстал. Пошли вмеcте. Перед выходом я попросил ознакомить меня с обстановкой на самой высоте. По докладу Александрова получалось, что вся площадка в наших руках. Передовые подразделения врага расположены на уступе, проходящем в ста-ста пятидесяти метрах ниже вершины «Маковицы». Там у него вырыты две сплошные траншеи полного профиля. За траншеями местность постепенно понижается, переходя в новый, более широкий уступ. Там три траншеи полного профиля, снимаемые главными силами первой полосы обороны. За траншеями местность снова понижается, а в районе шоссе, идущего от Делятича до чехословацкой границы и далее на Керешмезе (Ясина), начинается подъем на новый горный отрог. Александров убеждал меня, что все это, до шоссе включительно, с «Маковицы» прекрасно видно. – «Прямо как на макете».

Когда же мы добрались до вершины, командир взвода старший сержант Павлычко попросил нас поскорее убраться в убежище. На бруствере я увидел противогранатные сети. Оказывается наши ребятки время от времени перебрасываются с противником гранатами, и сейчас Павлычко беспокоится больше всего о том, как бы противник не устроил эту «забаву» когда мы здесь.

– А откуда я могу посмотреть оборону противника? – спросил я Павлычко.

– А сейчас неоткуда – ответил он – это когда у нас была та траншея – показал он на противоположный край площадки, – тогда мы все видели, а теперь ничего не видим.

– А вы это знали – спросил я Александрова. Вопрос был коварный. По сути я спрашивал бывал ли он здесь. А он явно не бывал. Оказался перед неожиданностью. И сейчас понимал, что я его уличаю во лжи. Он несколько раз, видимо желая отдохнуть от начальства, сообщал в штаб дивизии: «Ухожу понаблюдать на Маковицу, так что прямой связи с вами не будет. Если очень надо, то через мой узел». Выходило – никакого «Н.П.» нет. Противник, заняв нашу первую траншейку, ослепил нас. Мы ему, находясь здесь, не мешали. Но, как показало будущее, близкий противник таит потенциальную опасность в самой этой близости.

– Ну, что ж, сказал я сухо, недовольно – пришли мы сюда напрасно. Эта траншейка для дивизии не представляет никакой ценности. Это только для «втирания очков» начальству: «– Маковица, мол, в наших руках». Так и доложу командиру дивизии: «– Виноват, не проверил, в результате сам врал и Вас заставлял подписывать лживые документы. На самом деле Маковица давно сдана противнику. Доложу, пусть комдив сам решает, что делать».

Александров стоял какой-то сникший. Даже его буйный чуб рассыпался. Он что-то хотел сказать, но явно не решался. Наконец не выдержал.

– Товарищ подполковник! Не докладывайте комдиву. Дайте мне срок. К утру Маковица будет наша.

– Ну это Вы торопитесь. Надо все как следует обдумать. Я сейчас ухожу, а Вы оставайтесь и вместе с Павлычко все как следует обмозгуйте. Комдиву я доложу, что из-за сильного огня мы на Маковицу не попали. Но если Вы за три дня гору не вернете, доложу все. Как только вершину заберете, звоните. Я сам побываю, понаблюдаю и после этого доложу.

Александров слово сдержал. На вторую ночь вершиной овладели. Но потом начались контратаки. Для захвата вершины была брошена рота. Для отражения контратак пришлось привлечь весь батальон. Я побывал на Маковице. Действительно оборона противника оттуда была как на ладони. Недаром еще в первую мировую войну за эту гору шли многомесячные бои. Кто-то откуда-то достал немецкие листовки первой мировой войны, на которых была изображена Маковица с раскрытой громадной пастью, в которую шла непрерывной колонной русская армия. Надпись гласила: «Маковица сожрет всех вас». Побывав на Маковице, я высказал предположение, что противник либо примет все меры чтобы лишить нас вершины, либо отведет войска на другую сторону шоссе, ибо нельзя иметь надежную оборону, когда последующий эшелон расположен ниже предыдущего. Сделали вывод: Александрову все внимание на Маковицу – не допустить внезапного нападения на вершину и не дать противнику незаметно отойти с занимаемых позиций.

Во время пребывания на Маковице, наблюдая за противником, я невольно вспомнил эпизод из первой мировой войны на русско-турецком фронте, когда одна из частей русских, оказавшись выше турецкой, принудила ее к отступлению, начав спускать на турок бочки, начиненные порохом и камнями. Рассказал об этом офицерам и солдатам на Маковице, добавив: «От вас очень хорошо покатились бы бочки». Прошло несколько дней и я узнаю, что у Александрова, на Маковице, начали катать бочки. Результат был настолько эффективный, что участок вражеской траншеи, подверженный скатыванию бочек, был противником оставлен. Александрову посоветовали ночью бросить сильный разведотряд на освобожденный противником участок и попытаться очистить всю первую траншею противника, действуя по ней в сторону флангов. Результат оказался для нас неожиданным. Через сорок минут после начала действий указанного отряда пришло сообщение – противник отходит. Комдив отдал приказ: «129-му полку немедленно перейти в наступление. 131-му и 310-му провести разведку боем».


7703583513226884.html
7703611562878044.html
    PR.RU™