ПРИЕМНЫЕ ЧАСЫ

На следующий день бабушка Грейс узнала, что Мерси прячет от нее в холодильнике кофейное мороженое. Потом Мерси догадалась, что Грейс потихоньку лакомится им, и закатила жуткую истерику. Затем я играл с Сестрами в «Скраббл», пока они вконец не достали меня своими странными словами, и я даже согласился на существование терминов «ещёбы» (пишется слитно), «хлопок» (по их мнению — глагол), «проигрышный» (причастие) и «ежели» (полная форма союза «если»).

Мое терпение лопнуло.

В доме не хватало одного человека. Человека, от которого пахнет медью, солью и острым томатным соусом. Того, кто готов с пеной у рта доказывать, что выражение «чертов идиот» пишется через дефис, но при этом обладает недюжинным умом. Того, кто мог сам составить карту большей части чародейских туннелей на юге США.

Спустя три дня ожидание стало невыносимым, и Лене удалось уговорить меня навестить бабушку Пру. Я, если честно, очень хотел ее увидеть, но плохо представлял себе визит. Она что, просто «спит»? Может быть, ведь иногда она умудрялась задремать на диване посреди бела дня… Или она выглядит так, как тогда, в машине «Скорой помощи»? Я извелся от неизвестности, чувства вины и страха.

Но самым страшным оказалось одиночество.

Окружная больница представляла собой реабилитационную клинику — нечто среднее между домом престарелых и местом, куда пациента привозят после жесткой автокатастрофы (если он, например, упал с велосипеда-внедорожника, врезался в грузовик или угодил под колонну автомобилей). Некоторые считают, что если с тобой такое случилось, то тебе жутко повезло, поскольку из водителя легко вытрясти приличную компенсацию. Однако подобные доброжелатели забывают, что ситуация может закончиться плачевно — то есть смертью. Хотя бывают и сложные случаи — взять хоть Дикона Харригена, который погиб в автокатастрофе, зато у него теперь самый дорогой памятник в Гэтлине. Его вдова сделала ремонт, поставила во дворе батут для своих детей и частенько ужинает в ресторане «Эпплби» в Саммервилле. Ну, по крайней мере, меня просветил Линк, а ему об этом рассказала миссис Линкольн, а ей — Карлтон Итон. Миссис Харриген теперь раз в месяц исправно приходят чеки из конгресса штата Колумбия. Значит, и грузовик счастье приносит…

Но когда мы зашли в больницу, мне совсем не показалось, что бабушке Пру повезло. Даже странная, звенящая тишина и свежий воздух из больничных кондиционеров не успокоили меня. Повсюду стоял приторно-сладкий запах, похожий на сахарную пудру. Как будто этим ароматом пытаются перебить кое-что другое. В довершение всего холл, коридор и подвесные потолки были выкрашены в излюбленный цвет гэтлинцев — персиковый. Как будто помещения от души полили соусом «тысяча островов» и размазали.



«Или французской заправкой», — попыталась подбодрить меня Лена.

«В любом случае, меня тошнит».

«Бедняга! Может, когда мы увидим ее, ты успокоишься».

«А если нет?»

К сожалению, мое пророчество сбылось — метрах в десяти от нас за стойкой регистратуры застыл Бобби Мерфи. В последний раз мы с ним виделись на тренировке, когда я играл в баскетбольной сборной «Джексона». Он дразнил меня из-за того, что на танцах Эмили Эшер вдруг разлюбила меня и не на шутку возненавидела, что с подобными барышнями случается нередко. Я не обращал внимание на его шуточки: ведь он кидал мяч в университетской сборной целых три года, и вообще старался с ним не связываться. Теперь Бобби стоял в униформе персикового цвета и не казался мне крутым парнем. Он тоже явно не был рад меня видеть. Может, стеснялся ламинированного бейджика, на котором гордо красовалась надпись «Бубби» — даже написать правильно не смогли!

— Здорово, Бобби. А я думал, ты уехал учиться в Саммервилль.

— Итан Уот! Наконец-то мы встретились! Даже не знаю, кто более жалок!

Он быстро взглянул на Лену и не поздоровался. Слухи разносятся быстро, поэтому, думаю, он был в курсе последних событий, даже не вылезая из окружной больницы, где большая часть пациентов не могла говорить. Я попробовал рассмеяться, но закашлялся, и возникла неловкая пауза.

— Вовремя ты явился. Твоя бабушка, Пруденс, как раз спрашивала о тебе, — ухмыльнулся он, кладя на стойку список посетителей.

— Правда? — воскликнул я, хватаясь за соломинку.

— Нет, шучу! Расписывайся и проходи в огород.

— Огород? — переспросил я.

— Ага, в жилой корпус. Овощей мы там держим, — осклабился он, и я вспомнил, как мы с ним чуть не подрались в раздевалке.

«Остынь, Уот! Неужели ты позволишь новенькой вертеть тобой, как ей заблагорассудится?! И кто ты после этого?» — заявил он тогда.

— Старая шутка, Бубби! — вмешалась Лена.

— Отнюдь, — отмахнулся он. — Давай-ка сыграем в «Покажи мне, что у тебя есть»? — обнаглел он, уставившись Лене прямо в вырез рубашки.

Я стиснул кулаки, но сдержался, увидев, как кудри Лены начали завиваться еще сильнее и приподниматься в воздухе.



— Просто помолчи немного, — произнесла она, облокотившись о стойку.

А Бобби уже хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег пересохшего озера Моултри рыба.

— Отлично, — улыбнулась Лена, забирая бейджики для посетителей.

— Пока, Бубби, — попрощался я, и мы двинулись мимо него по коридору.

Запах становился весьма ощутимым. На ходу я успевал заглянуть в палаты с открытыми настежь дверями. Теперь мне почудилось, что мы попали в одну из картин Нормана Роквелла,[12]изображавшего трагические эпизоды из жизни обычных людей.

На больничной койке лежал старик. Его голова была перебинтована таким количеством бинтов, что выглядела нереально огромной. Он напоминал инопланетянина и без остановки играл с маленьким «йо-йо»: вверх-вниз, вверх-вниз… Напротив него сидела женщина с пяльцами в руках и вышивала, только вот иголки у нее не было. Я поспешно зашагал дальше.

В следующей палате находился подросток и водил рукой по листу бумаги, лежащему на приставном столике из фанеры. Он таращился в пространство и не прекращал писать, хотя по его подбородку стекали струйки слюны. Ручка двигалась очень быстро, и я как-то засомневался. Вряд ли он пишет что-то связное, наверное, это просто бессмысленный набор букв. А может, наоборот — он создает здесь бессмертный шедевр. Кто знает? Кому вообще есть до него дело? Конечно, не Бобби Мерфи. Меня разобрало такое любопытство, что я едва не вырвал у парня бумагу.

«Упал с мотоцикла?»

«Наверное».

Лена сжала мою ладонь, а я изо всех сил пытался не думать о том, как она, босая и без шлема, ехала вместе с Джоном Бридом на его «Харлее».

«Я сделала глупость, Итан».

Я потащил ее вперед. В следующей палате собралась куча народа — у маленькой девчушки был день рождения. Очень грустный получился праздник — покупной торт из «Стой-стяни» да стаканы с брусничным морсом, прикрытые пластиковыми крышками. В торт воткнули пять свечей, семья пела ей песенку, но свечи так и не зажгли.

«Может, здесь строгие правила».

«Господи, какой кошмар!»

Навязчивый, приторный запах усиливался. Я заглянул в очередное помещение и оказался в общей кухне, заставленной йогуртами и банками с жидкой пищей. Ясно, чем тут пахло: едой, предназначенной для людей, которые не похожи на нормальных жителей Гэтлина.

Сюда, в окружную больницу, привезли и мою бабушку Пру. Пока тело неподвижно покоилось в палате, ее дух скользил по безграничным просторам неизведанного. А она, кстати, составила карты загадочных чародейских туннелей с тщательностью, которой позавидовала бы сама Эмма, аккуратно заполняющая клеточки своих любимых кроссвордов. Вот где правда. Такова реальность, это происходит здесь и сейчас, а не в магических измерениях, где время и пространство искривлены.

А смогу ли я справиться? Меньше всего мне хотелось смотреть на бабушку Пру в подобном состоянии. Что, если она останется в моей памяти именно такой — одинокой и брошенной?

Я собрался развернуться, но внезапно запах резко изменился, и я понял, что мы добрались до нужной палаты. Оттуда просачивался особый аромат: смесь розовой воды и лаванды из пакетиков саше, которыми были набиты ящики комодов Сестер. Его я точно ни с чем не перепутаю.

— Итан, — позвала меня Лена.

Из палаты доносился шум аппаратов жизнеобеспечения. Я сделал шаг в сторону Лены, но она обняла меня за плечи и тихо сказала:

— Знаешь, возможно… ее там нет.

Я старался слушать Лену, но меня отвлекали механические звуки приборов. Что они вытворяют с моей бабушкой?

— Ты о чем? Конечно, она там, а где ей еще быть? Видишь табличка с ее именем!

Я кивнул в сторону белой доски. Надпись черным легко стирающимся маркером гласила: «Стетхем Пруденс».

— Верно. Но твоя бабушка Пру… она, вероятно, уже очень далеко отсюда.

Я-то все понимал, но никак не желал соглашаться с Леной.

— А ты мне поможешь? — с надеждой произнес я, берясь за дверную ручку. — Ну, вроде того, как Линк ощущает запах ее крови и слышит биение ее сердца? Ты найдешь ее?

— Кого найти? Ее душу?

— Природные феи это умеют?

— Не знаю, — беспомощно ответила Лена. — Не уверена. Но я должна что-то сделать…

Она отвернулась от меня, но я заметил, что на щеке заблестела подозрительная дорожка.

— Ты и не обязана, Эль. Ты вообще не виновата. Абрахаму был нужен я.

— Не ты, а Джон.

Лена не стала продолжать, но я сразу догадался: «Все случилось из-за меня». Не успел я возразить ей, как она сменила тему:

— Я спросила у дяди Мэкона, что происходит с людьми в коме.

— И что? — прошептал я, готовый пожертвовать всеми своими убеждениями и предрассудками.

— Чародеи верят, что душа может покидать тело при определенных обстоятельствах, например при путешествии. Дядя Мэкон говорит, что тогда появляется ощущение свободы, как будто становишься призраком.

— Неплохо.

Я вспомнил подростка, исписывающего листы бумаги, и старика с «йо-йо». Они не странствовали. И призраками не были. Они застряли в нашем мире, попав в ловушку малопригодных для существования тел.

Только не бабушка Пру! Я этого не вынесу! Пожалуйста, только не она!

Молча, я взглянул на Лену и переступил порог палаты.

Моя бабушка Пруденс — самое крошечное создание на земле. По ее собственным словам, с каждым новым годом ее спина все больше сгибалась, а она сама с каждым новым мужем все больше худела. Теперь она едва доставала мне до груди, даже когда выпрямлялась и надевала ортопедические туфли на толстой подошве.

Сейчас бабушка Пру лежала посреди огромной койки. Врачи присоединили к ней бесчисленное количество трубок, и она стала совсем беззащитной. Ее тело практически не вдавливалось в матрас. Свет ровными полосками падал на бабушку Пру через бежевые пластиковые жалюзи.

Из-за полосок на секунду мне померещилось, что мы угодили в тюремную больницу. Сначала я не мог заставить себя взглянуть на ее лицо. Сделав шаг по направлению к кровати, я принялся рассматривать мониторы. Некоторые гудели, на экранах других постоянно менялись какие-то кривые. Еще в полупустой палате был жесткий стул, обтянутый тканью персикового цвета, и вторая койка. Она напомнила мне умело расставленную ловушку. Интересно, что за несчастный попадет на нее, когда я навещу бабушку Пру в следующий раз?

— Состояние стабильное, беспокоиться не о чем. Для ее тела созданы все удобства, но сейчас она не с нами, — произнесла медсестра, поворачиваясь к двери.

Я увидел лишь копну темных волос, собранных на затылке в хвост.

— Я оставлю вас наедине, если хотите. К Пруденс со вчерашнего дня никто не заходил. Уверена, ей будет полезно провести с вами некоторое время, — добавила она мягким и подозрительно знакомым голосом.

Я хотел окликнуть ее, но медсестры и след простыл. Рядом с койкой была тумбочка, а на ней ваза с букетом свежесрезанных цветов. Вербена. Вроде бы сорт, который Эмма выращивала дома на подоконнике — она называла их «летнее пламя». «Красные, как огонь».

Поддавшись странному импульсу, я приблизился к окну и поднял жалюзи. Палата перестала быть похожей на тюремный лазарет. На подоконнике красовалась толстая полоска соли.

— Эмма! — улыбнулся я, качая головой. — Наверное, была у бабушки, пока мы сидели с Грейс и Мерси. Странно, но, кроме соли, здесь нет никаких оберегов!

— Ну, вообще-то нет, — заявила Лена, доставая из-под подушки бабушки Пру загадочный сверток из рогожи, перевязанный бечевкой. — Не знаю, что это, но, конечно, не лаванда, — скривилась она, понюхав находку.

— Наверняка защитный амулет.

— Вот и хорошо, — отозвалась Лена, придвигая стул к койке, — я бы умерла со страху, лежа тут одна.

Она явно хотела взять бабушку Пру за руку, но не решалась — к ней пластырем крепилась игла капельницы. Моя бабушка должна держать Псалтырь или игральные карты, — захотелось крикнуть мне. Гладить кошку или чертить карту. Я постарался стряхнуть возрастающее ощущение нереальности.

— Давай, Эль…

— Ты уверен?

— Да.

— Она кажется такой умиротворенной, как будто спит… посмотри! — прошептала Лена, заключив ручку бабушки Пру в свои ладони.

Но я лишь робко дотронулся до больничного одеяла.

«Итан, не надо бояться».

«Ладно тебе».

«Думаешь, я не знаю, каково это?»

«Что?»

«Страшиться за жизнь любимого человека?»

Лена склонилась над бабушкой, и я подумал, что она — вылитая чародейская медсестра.

«А я и вправду боюсь, Эль. Постоянно».

«Я знаю, Итан».

«За Мэриан. За папу. За Эмму. Продолжить?»

И я добавил:

«За тебя».

«Итан, пожалуйста…»

«…только не пытайся запретить мне…»

— Итан, прошу тебя…

Опять Лена за свое! Стоило нам перейти на личные темы, общаясь на кельтинге, как Лена моментально начинала говорить вслух.

— Я ужасно беспокоюсь за тебя, Эль, — не сдавался я. — С той самой секунды, как открываю глаза утром, и до момента, когда засыпаю вечером, а еще во сне!

— Итан, взгляни на нее, — попросила Лена.

Она придвинулась ко мне, накрыла мои пальцы своей ладонью и положила их на забинтованную ручку бабушки Пру.

И я решился.

На лице бабушки Пру не было ни радости, ни печали. Она смотрела в потолок пустым, затуманенным взглядом.

Она действительно «не здесь», как выразилась медсестра.

— Бабушка Пру не такая, как все. Уверена, сейчас она исследует незнакомые дали. Она всегда мечтала об этом. Может, именно сейчас она заканчивает чертить очередную карту туннелей! — Лена поцеловала меня и встала. — Пойду, поищу что-нибудь попить. Хочешь шоколадного молока?

Я промолчал и в конце концов пробормотал:

— Спасибо, ничего не надо.

— Зови, если понадоблюсь, — ласково шепнула Лена и покинула палату.

Сперва я совсем растерялся. Я таращился на койку, на бабушку Пру и на бесконечные трубки, подсоединенные к ней. Потом я снова осторожно взял ее за руку, стараясь не задеть капельницу. Только бы не причинить ей боль! Я уверен, что она не лишилась чувствительности. Ведь это значит, что она жива, убеждал себя я.

Я слышал, что, когда человек находится в коме, с ним необходимо общаться. И я стал лихорадочно соображать, что бы ей сказать. Но в голове крутились одно и те же: «Прости меня, это я во всем виноват».

На моем сердце лежал тяжкий груз, который буквально тянул меня к земле. Надеюсь, Лена права, и бабушка Пру беззаботно рисует карты или идет навстречу очередным приключениям. А если она рядом с моей мамой? Может, им удалось найти друг друга? Эти вопросы не давали мне покоя, я на секунду зажмурился…

Открыв глаза, я взглянул на койку, но бабушки не было на матрасе! Я растерянно заморгал, а койка медленно растворилась в воздухе.

Я находился в пустоте.

Затем раздались чьи-то шаги.

— Итан Уот?

— Бабушка Пру?!

Шаркая ногами, она неторопливо подошла ко мне. Она вроде бы присутствовала и отсутствовала одновременно. Бабушка Пру то появлялась передо мной в своем самом нарядном платье с яркими цветами и перламутровыми пуговицами, то исчезала. На ногах у нее были тапочки того же коричневого оттенка, что и любимая шаль бабушки Грейс.

— Быстро ты вернулся, — произнесла она, помахав мне платочком. — Но у меня куча дел. Нет времени бегать туда-сюда каждый раз, когда тебе нужен ответ на еще один дурацкий вопрос!

— Что??? Меня вчера здесь не было.

— Конечно, над старой женщиной каждый готов посмеяться, — нахмурила брови она.

— А что ты мне ответила?

— А что ты спросил?

Бабушка Пру почесала затылок, и я с ужасом понял, что она начинает таять.

— А ты к нам вернешься?

— Пока не знаю.

— А ты не можешь пойти со мной?

— Глупый! — покачала головой она. — Это решает колесо судьбы.

— Кто?

— Рано или поздно колесо судьбы уничтожит всех нас, ты что, уже забыл? И вообще, я устала до жути и хочу отдохнуть, — проворчала она. — Оставь меня здесь, Итан, и не пытайся попасть сюда. Колесо твоей судьбы еще вращается.

Последнее, что я успел заметить, были ее вязаные тапочки. Но и они тоже растаяли в пустоте.

— Итан?

Я проснулся. Лена трясла меня за плечо. Голова была, как ватная, я с трудом продрал глаза. Меня ослепили яркие солнечные лучи. Оказывается, я заснул прямо на стуле, совсем как в детстве! В те времена я устраивался в мамином кресле в библиотеке и ждал, когда она закончит работу в архиве и мы отправимся домой. Бабушка Пру лежала на койке и смотрела в потолок затуманенным взглядом. Я отпустил ее руку. Наверное, вид у меня был изрядно напуганный, поскольку Лена сразу забеспокоилась:

— Итан, как ты?

— Я разговаривал с бабушкой Пру.

— Во сне?

— Да, — кивнул я, — только все было очень странно. И она заявила, что я ее уже навещал.

— Когда? — насторожилась Лена.

— Вчера вечером. Но я-то ничего помню!

Почему я стал таким забывчивым? Меня это ужасно раздражало. Не успела Лена открыть рот, как в палату заглянула медсестра.

— Прошу прощения, приемные часы окончены. Итан, твоей бабушке нужно отдохнуть, — вежливо, но строго сообщила она.

С бешено колотящимся сердцем я покинул комнату.

Мы почти добрались до выхода, и Лена внезапно всполошилась. Оказывается, она оставила у бабушки Пру свою сумку. Прогуливаясь по коридору в ожидании Лены, я замер у одной из дверей, а потом тихо приоткрыл ее.

Знакомый пациент был моим ровесником, и на секунду я представил себя на его месте. Парень все так же полулежал на кровати с приставным столиком и писал без передышки. Я убедился в том, что в коридоре пусто, и отважился шагнуть внутрь.

— Привет! Я мимо проходил, решил узнать, как дела… — начал я, присаживаясь на край койки.

Парень даже не взглянул в мою сторону, продолжая строчить без передышки. Он усиленно чиркал ручкой по бумаге, и та в конце концов порвалась. Я потянул за лист, сдвинув его на пару сантиметров.

Мальчишка поднял голову. Я посмотрел ему в глаза — никакой реакции.

— Давай! — подбодрил его я. — Я хочу узнать, что ты сочиняешь. Наверняка настоящий шедевр.

Он вцепился в ручку еще крепче. Я продолжал аккуратно тянуть бумагу на себя, миллиметр за миллиметром, стараясь приноровиться к скорости парня.

«Вот так кончается мир вот так кончается мир вот так кончается мир в ночь восемнадцатой луны восемнадцатой луны восемнадцатой луны вот так кончается мир…»

Затем он оцепенел.

— Я понял, приятель. Восемнадцатая луна. Я разберусь…

Он опять начал писать, но на сей раз я не трогал лист. Буквы накладывались одна на другую, превращаясь в обычные каракули.

— Спасибо, — произнес я, взглянув на маленькую табличку с его именем.

Кстати, она вполне могла бы висеть на двери чьей-нибудь комнаты в общежитии. Как мальчишку занесло в больницу?

— Спасибо, Джон, — повторил я.

28.09


7744138675980276.html
7744180302555496.html
    PR.RU™